Джон Рупрехт 84

Оглавление

1. Китай. Цифровой рай
2. Алекс и Чжао
3. Брат Ван
4. Мерзкий Лео
5. Последняя неделя
6. Круиз

Китай. Цифровой рай

Рупрехт быстро шагал по безлюдной, пошарпанной улочке в пригороде душного южного Шэньчжэня, тщетно уворачиваясь от моросящего с самого утра дождя. В вечернем воздухе пахло пятьюдесятью оттенками восточной стряпни, но он не отвлекался на них, хоть и был голоден. Стараясь не выдать пружинящую походку тридцатипятилетнего бывшего борца-джиуджицера, которую он приобрел за годы спортивной карьеры, и нарочито сутулясь, он пытался представить - насколько сильно, несмотря на все ухищрения, выделяется на фоне китайцев.

Когда-то, еще в студенческую бытность, которая занесла его в провинциальный Китай, ему казалось, что по-настоящему свободным он может быть лишь на этих мелких улочках, именуемых китайцами “хутунами”. Именно здесь шла настоящая жизнь Китая, скрытая от глаз и объективов фотоаппаратов любопытных иностранцев. Здесь можно было найти как самую вкусную, аутентичную уличную еду, так и самый непонятный китайский говор - местные диалекты, так непохожие на официальный Мандарин. И здесь же то и дело можно было лицезреть типично китайские ссоры с щедрым матом, размахиванием рук, но, это, пожалуй, и всё. Несмотря на театральную серьезность, эти ссоры обычно не заканчивались рукоприкладством. Поэтому Рупрехт чувствовал себя в Китае безопасно, как ни в одной стране Европы, хоть это и было обманчивое чувство. То же самое касалось и “свободы” - очень условного понятия, особенно когда живешь при коммунистическом строе.

Сделав еще один поворот за угол и едва не попав ботинком в лужу, он поправил плащ, мысленно выругался и продолжил думать о свободе. Вернее о том, как однажды ее потерял. Ведь когда-то, именно в Китае он ее обрел. В первые месяцы учебы он чувствовал себя “рок-звездой” - настолько радушно его встречали местные студенты и горожане. Его даже звали выступать на концерты под “фанеру”, хотя он ни разу не певец. Вишенкой на торте стали выступления на китайских телешоу с зачитыванием стишков Лей Фенга (китайской версии красноармейца Матросова).

В первые месяцы учебы он купался в славе - настолько радушно его встречали местные студенты и жители, и настолько много внимания ему уделяли - оборачивались на улице, здоровались, улыбались, просили сфотографироваться, кричали вслед “Халу!” (подразумевая Hello). Что-то подобное в те годы испытывал едва ли не каждый иностранец - просто потому что их в Китае было мало. Попасть на китайскую свадьбу было плёвым делом, даже если ты и знал там всего одного человека - тебя приглашали просто потому что ты бледнолицый, да и вообще красавчик, особенно на фоне местных непонятных мужичков с жидкими бородками и офисно-планктонными животиками. Возможно, именно благодаря повышенному вниманию Рупрехт и смог почти полностью избавиться от юношеской застенчивости. Но потом что-то пошло не так.

Внимания от китайцев было слишком много, а он, будучи склонен к интровертности, нуждался в длительных промежутках одиночества. Однако этого было сложно достичь, учитывая общажный быт и вездесущих студентов, которые, как газ, заполоняли все доступное пространство широких проспектов огромного университетского кампуса. Всего через три месяца жизни “рок-звездой”, Рупрехт стал удаляться от общества, отказываясь принимать участие в вечеринках и всё чаще предпочитая закрываться в комнате с учебниками. Впрочем, закрываться лишь условно, так как он жил в комнате со своим земляком, с которым, впрочем, у него было меньше общего, чем с некоторыми китайцами.

Настоящим открытием для него тогда стал студент-старожил с четвертого курса - Алекс, который специализировался не на филологии, как Рупрехт, а на технических дисциплинах. Худощавый, бледный, среднего роста, с волосами, полностью закрывающими уши. Аккуратно подстриженная борода и усы выдавали в нем человека внимательного к мелочам. А вечно грустные серо-голубые глаза - смесь интеллекта и житейской печали, которой часто страдают мудрые люди. Алекс не испытывал “синдрома рок-звезды” и общался с китайцами лишь постольку-поскольку. Как и Рупрехт, он давно нашел свое утешение в книгах и хорошо держался в этой чужеродной среде. Впрочем, возможно его держала на плаву его любовь - короткостриженная, скромная, умная китаянка по имени Чжао. Чуть выше его ростом, с милым лицом и выдающимися формами, на которые так скупы китаянки. Они встречались с Чжао с первого курса и одному Богу известно, скольким словам он у неё научился, и сколько китайской культуры перенял. И от скольких бед она его уберегла. А значит и Рупрехта, которому спустя годы Алекс намекнет, как можно уйти с радаров.

Под “радарами” подразумевались конечно QR-коды, хоть и не только они. Китайцам удалось выстроить настолько изощренную эко-систему тотальной цензуры, что куда там тому Цукербергу. Впервые Рупрехт ощутил на себе работу “всевидящего ока” в далеком 2010 году, когда еще будучи студентом опубликовал в китайском микроблоге фотографию антияпонского митинга. Тогда китайцы, как по щелчку пальца, из-за обострившейся обстановки вокруг японского острову “Дьяо-ю-дао”, на который засматривался Китай, высыпали на улицы и стали крушить японские магазины. Некоторые особо фанатичные товарищи нацепили на головы белые повязки с нарисованными черным чернилом неразборчивыми иероглифами и стали колесить по улицам на электромопедах и выкрикивать лозунги, вероятно, чтоб заводить толпу. Хотя, учитывая многовековую вражду Китая и Японии, не нужно было никаких “заводил” - китайцы хорошо помнили про нанкинскую резню 1937 года и про унижения первой половины XX века, они как будто впитывали ресентимент к захватчикам (не только к японцам, но и к британцам) вместе с молоком матери.

Одну такую пару крестьян на мопеде Рупрехт и запечатлел на свой телефон, и опубликовал. Он не написал ни слова против компартии, даже намека, ничего, кроме “Сегодня на улицах Шэньчжэня”, но публикация тогда провисела считанные минуты. После чего пропала без единого объяснения. Человек не мог так быстро обнаружить “опасную” фотографию, поэтому уже тогда Рупрехт подумал, что, должно быть, еще на этапе создания микроблогов в них закладывают механизмы цензурирования с элементами искусственного интеллекта. Но любовь к Китаю пьянила его и он быстро забывал о подобных эпизодах, как забывают несущественные мелочи, вроде холодного ветра во время прогулки по красивой морской набережной.

Сутулясь, Джон продолжал идти, сделал еще один поворот, плотнее закутался в плащ, и вновь погрузился в воспоминания. Мог ли он тогда подумать, что лишь спустя годы снова вернется к этим воспоминаниям, но уже не сладким, а с горьким послевкусием? Ведь это он помогал в строительстве тоталитарного строя, это он плясал на сцене с китайцами в коммуняцкой шапке-ушанке и читал стихи про Мао Цзе Дуна под одобрительный смех и аплодисменты ведущих и зрителей. И вот пришла расплата - его QR-код уже целые сутки как почему-то сменил свой цвет с черного на красный. Это значит, что он теперь обязан сидеть дома до специального уведомления на телефоне. QR-код красного цвета не позволяет пользоваться ни транспортом, ни сервисами, ни даже заходить в магазины и аптеки. О том, чтобы покинуть страну, можно было и не мечтать.

И вот, наконец, сам того не замечая, он стучит в мощную деревянную дверь, на которой начертано углем “84”. Спустя минуту послышались звуки отпирающихся замков. Алекс открыл, быстро окинул взглядом коридор и, пропустив Джона внутрь квартиры, захлопнул дверь.

— А, ты. Жив еще.

— Угу.

— Давно тебя не было. Мог бы и предупредить, что явишься.

— Я могу уйти.

— Раз пришел - заходи. Ты по делу или просто так?

— По делу.

— Как обычно?

— Нет, на этот раз на дольше - недельки на две.

— Куда на этот раз?

— В Доминикану.

Услышав про пункт назначения, Алекс театрально вздохнул, повел бровями, хлебнул уже остывшего горького чаю и ответил:

— Ну ты раскатал губищи. Это будет стоить тебе десятку.

Джон ничего не ответил, просто посмотрел на него, и по его тоскливому взгляду Алексу стало всё понятно.

— Ты ж понимаешь, что рано или поздно тебя поймают? Почему не уедешь с концами?

Рупрехт снова промолчал. Он не знал ответа на этот вопрос. Возможно, он слишком долго жил в Китае и уже стал наполовину китайцем. Возможно, он слишком ненавидит остальной “цивилизованный” мир за его лицемерие - за то, что тот закрывает глаза на огромный тоталитарный концлагерь и продолжает с ним торговлю, как ни в чем не бывало. А может быть он слишком дорожит компанией Алекса - его единственного друга, который понимает его как никто. Пауза затянулась и повисла в воздухе. Алекс будто по взгляду угадал движение мыслей друга и прервал их - “Кофе?”.

Джон секунду помедлил, но согласился. Он уже давно научился контролировать пульс, поэтому не боялся, что нашпигованные электроникой фонарные столбы сосканируют его давление и отправят сигнал на вызов кареты “скорой помощи”. Сделав первый глоток этой черной как нефть жижи Рупрехт сначала сморщился, а потом удивленно спросил - “ты до сих пор пьешь с перцем? Псих”. Но важен был не столько вкус, сколько символизм.

Уже несколько лет как Китай стал крупнейшим мировым производителем кофе. Но на внутренний рынок не поступало ничего, кроме третьесортного кофейного жмыха “Мао”, напоминающего мелкодисперсную пыль. Отпускали его только партийцам. Добыть банку такого кофе - большая удача. Он был мерзким, и по вкусу совсем не крепким - поэтому гурманы добавляли перцу, которого в Китае было завались. Но эта его кажущаяся мягкость была не более чем обманкой. По одной из городских легенд, кофеина в таком кофе была лошадиная доза - как раз достаточная, чтоб засечь сканерами кофемана. По другой из легенд - дело было не в самом кофе, а в маркированной мелкодисперсной присадке, которую туда добавляли, чтобы она циркулировала в крови и могла быть обнаружена датчиками еще некоторое время после употребления напитка. Однако достоверность этих слухов никто подтвердить не мог.

На заре внедрения систем уличного слежения камеры еще не обладали достаточным разрешением, чтоб в деталях заснять лицо. Искусственный интеллект (ИИ) тоже был в зачаточном состоянии и пока еще не мог стать на службу спецслужб Поднебесной, чтоб распознавать, хранить и анализировать изображения лиц. Поэтому председатель Си, придя к власти в 2010, дал добро на внедрение новомодной и подающей надежды системы, которую влегкую маскировали под медицинские датчики. Её так и назвали - “Система”. Тогда же началась и всекитайская медицинская реформа, после которой едва ли не на каждом столбе каждого мегаполиса на перекрестке появился белый металлический ящик с синей окантовкой и красным крестом посредине. Народу Китая очень понравилось это нововведение, так как нетрадиционная медицина сильно не дотягивала до западной, а такие ящички давали надежду на скорейшее улучшение здравоохранения и укрепляли веру в заботу государства.

Далее дело осталось за малым - запретить кофе всем, кроме партийцев, подсадить их и убедить, что чай - для смердов, кофе - для элиты, после чего отслеживать их перемещения с помощью сканеров и предотвращать будущие многочисленные заговоры и покушения. Однако не все партийцы готовы были перейти на кофе. Тогда всего одним секретным указом председателя магазинам запретили продавать партийцам что-либо кроме кофе. В это же время в партийных СМИ стали запускать новости о том, что, дескать, в стране неурожай чая, зато рекордный урожай кофе. Этот “неурожай” длился несколько лет - за это время чайные плантации сделали режимными объектами - партийцы если и могли туда попасть, то лишь пройдя 7 кругов бюрократического ада. Но и тогда их пускали лишь на специально подготовленные “неурожайные плантации”. В общем, убеждали как могли, и таки добились повального кофеманства среди партийцев.

Однако через несколько лет разработки в сфере искусственного интеллекта наконец стали приносить первые плоды и слежку стали проводить с помощью видео и аудио. Сканеры вышли из моды и среди партийцев даже пошел слух, что система уже давно деактивирована, так как была крайне неточна. У многих партийцев якобы были проблемы с давлением, поэтому базу нужно было постоянно обновлять новыми данными “нормального” пульса для каждого конкретного человека и это стало очень сложно делать. Для большей правдоподобности с большинства столбов поснимали белые ящики (их содержимое тайно перекочевало в полости столбов). В то же время вовсю нахваливали успехи визуальной системы в борьбе против революционеров и заговорщиков, но при этом умалчивали о прорехах системы, которыми потом не раз пользовался Рупрехт. В общем, рекламная кампания удалась - многие партийцы потеряли бдительность и пили мерзкий кофейный жмых без прежнего страха, и даже почти не корчась. И каждый раз, когда пропадал один из их коллег, никто и подумать не мог, что отчеты о тотальном отключении старой системы - ложь, и что система хоть и не на всю мощь, но продолжает работать. Рупрехт узнал эту историю от Алекса, но откуда тот о ней прослышал - было загадкой.

Провалившись в минутное воспоминание, Рупрехт и сам не заметил, как выдул полчашки мерзкого кофе, даже ни разу не отрыгнув и не ощутив изжоги. Он уже собрался было спросить у Алекса на когда нужны юани, как вдруг послышался стук в дверь - “пам, пам-пам, пам”. Явно не случайный набор звуков. Алекс вскинулся, чуть не разлив кофе, от его безмятежной печали в задумчивых глазах не осталось и следа - они как будто ожили. Джон уже и не помнил когда последний раз видел друга таким. Не сводя с дверей глаз, Алекс беззвучно прошептал “Чжао?”. Стук послышался еще раз, но уже более громко - “пам, пам-пам, пам”. На этот раз он вернул себе самообладание, зыркнул на Рупрехта и кивнул на огроменный платяной шкаф у стены. Нельзя было рисковать, даже если это Чжао. Джон всё понял и мигом нырнул туда прямо с кружкой недопитого кофе. Алекс окинул взглядом стол на предмет того, нет ли там чего-либо, что указывало бы на присутствие гостя, выдохнул, собрался, и подошел к глазку.

Не подойти он не мог. В Китае нельзя просто взять и не подойти к двери. Не открыть можно, но не явиться на стук - нельзя. Алекс приподнял крышечку глазка, залепленную дополнительно красным скотчем и посмотрел в глазок. Там никого не было. Если бы это была Чжао, она бы стояла прямо перед глазком. Стук раздался еще раз, намного громче предыдущего раза. Алекс вздрогнул. Но выдохнул и максимально откалиброванным под местный диалект говором спросил “Кто там?”. Несмотря на страх, у него еще теплилась надежда. Он ждал её голоса как ни одну другую мелодию мира. Ему казалось, что, может, Чжао опасается камер, и потому не подходит к глазку. Этой комбинацией стуков пользовались лишь они одни. Если всё хорошо - “пам, пам-пам, пам”, если есть угроза или рядом агент - “пам, пам-пам, пам пам” - один дополнительный стук. Но было ли всё хорошо? Ведь они с Чжао не виделись уже 3 года.

“Это сосед ваш снизу, мистер Ли, у вас всё в порядке? Я слышал шум”. Естественно, никакого шума не было - Алекс научился не шуметь, принимая гостей, иначе бы он не протянул столько лет в Китае. Как и не было никакого соседа “мистера Ли”. Это была типичная ночная государственная проверка. Но агентам, которые её выполняли регулярно, она настолько опостылела, что они даже не заморачивались подбором настоящих имен соседей.

— Нет, всё в порядке, спасибо, - ответил Алекс, стараясь звучать максимально непринужденно и не смотреть напрямую в глазок. Голос с той стороны ничего не ответил.

Для Рупрехта время замедлилось, пальцы, в которых он зажал металлическую кружку, потели, и он, боясь пошевелиться, старался взять её так, чтоб она не выскользнула. Мысли хаотично кружились в голове. За ним не могло быть хвоста - он дважды менял маршрут и проверял, не идет ли за ним кто. Откуда же здесь агент? Неужели учуяли запах кофе? Вряд ли. И почему Алекс так оцепенел в первую секунду?

Так они простояли еще минут двадцать - чтоб наверняка. Алекс у двери, Рупрехт в шкафу. Затем они молча вернулись к столу, допили остывший кофе и не сговариваясь перешли на южный диалект. Полушепотом.

Джон осмотрелся, взял клочок бумаги, жестом показал Алексу, что ищет чем бы написать. Тот достал ему карандаш из-под стола и они, не прекращая никчемушного разговора ни о чем, пообщались на бумаге:

— На когда нужны наличные?

— До следующих выходных.

И рядом же Алекс, продолжая на кантонском сетовать на дождь и холод, нацарапал на бумаге:

— Уверен?

— Да.

Они писали иероглифами. Но в этом не было нужды, учитывая то, что через секунду Алекс разорвет клочок бумаги на мелкие кусочки, перемешает с табаком, затолкает в как по волшебству взявшуюся в его руке трубку, и раскурит.

Жизнь в Поднебесной научила Алекса и Рупрехта делать максимально большое количество лишних телодвижений с целью запутать алгоритмы следящей системы, которые постоянно менялись. Никто не знал на какой стадии сейчас находится внедрение машинного обучения и как скоро “Система” сможет сама обучаться лучшим практикам слежки и адаптироваться против приемов “анархистов”. Но так или иначе, многотысячный штат программистов на гос службе планомерно завинчивал гайки населению посредством регулярного обновления софта для каждого гаджета - от компьютера до смартфона.

Порой понимание об изменениях в алгоритмах слежки приходило лишь с исчезновением очередного знакомого или коллеги. Когда человек делал всё возможное, чтоб не вызывать подозрений, но всё равно пропадал, окружающие понимали, что в “Системе” произошло обновление. Как правило, это происходило по понедельникам, но никто не знал в какой именно и что именно поменялось. Например, если на заре 2010-х еще можно было опубликовать в микроблоге мнение или анекдот о председателе Си с помощью кодового обозначения “Винни-Пух” (из-за внешнего сходства с Винни-Пухом), то уже через 10 лет за то же самое можно было загреметь в “профориентационный лагерь”. С каждым годом ситуация ухудшалась и “анархистам” приходилось изобретать всё новые способы уходить с радаров.

Разумеется, они не были никакими “анархистами”. И не были “цифровыми ретроградами” - как их высмеивали китайские токшоу в начале 2010-х, когда там еще были остатки свободы слова. Их было крайне мало в процентном соотношении и чаще это были иностранцы, чем китайцы. Алекс, как опытный компьютерщик, не мог себя называть ретроградом, даже чисто формально - у него была наушная клипса, как и у всех нормальных “прогрессивистов”. Эдакий промежуточный вариант между ретроградным смартфоном и новомодным вшитым под кожу чипом-идентификатором “Шенфенжен-2000”.

В наушной клипсе цвета “металлик” с пупырчатым покрытием как у наперстка была камера, микрофон и мини-проектор, который проецировал изображение на подставленную ладонь (или другую поверхность). Таким образом гражданину не нужно было таскать с собой допотопный смартфон. Проецируемое на ладонь изображение могло быть как фотографией или видео, так и списком контактов или музыки. Нажатие на элементы изображения прерывало отражение луча обратно в клипсу и та таким образом понимала, что элемент “нажали” и производила соответствующее действие. Клипса с лихвой заменяла все функции смартфона, включая вызов такси, оплату проезда или интернет-заказа. И также она выполняла роль чипа-идентификатора, который в любой момент могли вручную сосканировать полицейские, или автоматически - пункты пропуска в метро или в других людных местах.

Клипса была бесплатной, выдавалась в 16 лет в качестве паспорта и это сильно подкупало неимущие слои населения. Постоянная социальная реклама в соцСМИ и на телевидении тоже ненавязчиво напоминала, что клипса - это модно, молодежно, современно, а вот смартфоны, дескать, вчерашний день и вообще неэкологично. Правительству было выгодно, чтоб все носили клипсы. Эти высокотехнологичные элементы ежедневного быта, нашпигованные микросхемами как индейка яблоками на День благодарения, было нереально отремонтировать самому. Только редкий спец мог это сделать, и то - под страхом попасть в “лагерь повышения квалификации” (по сути тот же профориентационный лагерь). Ремонтом этих приблуд официально занимались лишь государственные центры - это позволяло гарантировать исправность клипс (вдруг камера барахлит или микрофон забит) и контролировать их соответствие госстандартам на версию софта. В каждой клипсе был GPS-трекер. Вся твоя жизнь как на ладони. Но чего тебе бояться? Законопослушному гражданину. Поэтому Алекс и носил клипсу, кося под законопослушного. Конечно он не носил её на регулярный осмотр в гос тех центр. Лишь один раз ему пришлось показать клипсу технарям из органов, но он предварительно поснимал все свои доработки, чтоб к нему не было вопросов. И в тот же день вернул всё обратно.

Рупрехту было сложнее - он таскался со своим смартфоном, который предательски оттопыривал карман джинсовых штанов, чем вызывал любопытные взгляды прохожих. Иногда к нему подходили полицейские и спрашивали почему он, будучи еще молодым, до сих пор не перешел на клипсу. В такие моменты Джон молча закатывал глаза и показывал свои помятые на борьбе уши (постоянная травма уха, известная как “цветная капуста”) и говорил - “Извините, товарищ полицейский, я пробовал - клипса не держится”, после чего его скуластое лицо слегка расплывалось в спокойной улыбке. Кинув взгляд на бугристые уши, полицейские понимали, что это правда, и отпускали парня, кидая вдогонку “Иди уже, старик!”.

На смартфоне был вечно разбитый защитный экран, который Джон всё никак не успевал заменить. Однажды бывшая девушка Рупрехта, студентка-китаянка, подарила ему на день рождения новенький экран и сильно удивилась, когда он буквально на следующий день умудрился разбить его и отказался от замены по гарантии, аргументируя это нехваткой времени. Разбитый экран был единственной гарантией того, что изображение во внутренней камере будет искаженным - легальный способ пользователю смартфона не сканировать своё лицо.

С микрофоном было сложнее. Нужно было иметь достаточно допотопный смартфон, где микрофон был лишь в одном месте, у основания, и носить с собой жевательную резинку, чтоб иногда “случайно” класть её в карман с телефоном. Доставая такой телефон из штанин, оставалось лишь громко выругаться и показушно отодрать жвачку от микрофона, по факту оставив его залепленным.

Все эти ухищрения были временными. Рано или поздно микрофон приходилось чистить от жвачки, и менять экран на целый. И так по кругу. Иначе полицейские, если нарваться на тот же патруль, при осмотре могли заподозрить неладное. Эти выживанческие мелочи так крепко вошли в быт “анархистов”, что производились почти машинально, как чистка зубов, и даже позволяли иметь подобие нормальной жизни.

Были, конечно, и другие люди. Не такие как Алекс и Джон. Белые воротнички или просто “воротники”. Основная масса населения, которая состояла как из выпускников университетов, так и из бывших работяг, чьи рабочие места попали под сокращение из-за повсеместной автоматизации на заводах и производствах. Если б сторонний наблюдатель не знал, что это обычные люди, то вполне мог бы подумать, что это биороботы - настолько они были похожи. Не столько даже внешне, сколько по поведению. Они ходили по утрам в одни и те же современные бетонные коробки-небоскребы, все как один спали за рабочими столами во время обеденного перерыва, уходили с работы ровно в 18 и либо сразу отправлялись домой, либо по дороге посещали ресторан или караоке. Глядя на профили своих коллег в микроблоге, Рупрехт каждый раз удивлялся, что в графе “о себе” большинство народу писало “еда” или “сон” и всё. Никаких тебе хобби или интересов, выходящих за рамки биологических потребностей. Идеальные коммунисты!

Рупрехт тоже пытался походить на идеального коммуниста. Он работал переводчиком в международной торговой компании, исправно посещал ежедневную политинформацию и даже получил грамоту за лучшее исполнение утренней зарядки. Секрет был в том, чтоб не только делать правильные движения в такт с фигурой на экране, но и иметь правильное выражение лица - без эмоций, с намеком на воодушевление и концентрацию. Сами движения Джон давно отточил и знал на память: начиналась зарядка с поклона, затем нужно было быстро прыгать вверх на обеих ногах, под удары барабанов “пам, пам-пам, пам пам” (тот же ритм, который, шутки ли ради, Алекс использовал с Чжао). При этом прыгать надо было обязательно вровень с остальными.

Если ты сильно выпрыгивал вверх или вниз - тебя могли отправить к зав кадрам на профилактическую беседу - почему, мол, не с коллективом. Или что того хуже - почему лицо такое задумчивое. После совместных прыжков и еще нескольких обычных упражнений типа развода прямых рук в стороны и вверх сотрудники становились в круг и начинали по очереди падать спиной на руки соседу - так вырабатывалось доверие в группе. Затем группа снова строилась и теперь уже каждый складывал руки на груди, как мумия, и максимально прижимал их к себе. После чего наклонял голову, садился в позу эмбриона и двигал руками, симулируя то ли холод, то ли страх. В самом конце на экране появлялся силуэт председателя Си и снова следовал поклон, но уже в полуприседе.

Партия поощряла предсказуемость и давала за неё дополнительные баллы соцрейтинга. За коллективное решение задачи на уроке математики класс получал более высокую оценку на каждого, чем если бы ученики решали задачу самостоятельно. То же относилось к контрольным, рефератам, классным роботам и другим школьным заданиям. Таким образом с ранних лет одиночек, как аномалию, старались либо соблазнить работой в коллективе, либо вытолкнуть на обочину социума с низким рейтингом. Лишь редкие уникумы соглашались на свою, как правило, более низкую оценку вместо коллективной более высокой. Если же “выскочка” и был вундеркиндом, то его отбирали в отдельный класс таких же как он и всё повторялось. Соцрейтинг был устроен таким образом, что человек, приняв решение не играть в него, закономерно скатывался в порочный круг: меньше рейтинг - меньше возможностей - меньше шансов поднять рейтинг. Родители настолько были озабочены оценками своих детей, что записывали своих чад к школьным психологам, которые незаметно подталкивали их к плюсам коллективизма. Джон давно усвоил устройство рейтинга и потому старался балансировать, чтоб не падать слишком низко.

Одной теплой ночью в баре в районе Коко он отдыхал со своим рослым бледнолицым тренером смешанных единоборств из ЮАР по кличке Вуди, которого так прозвали за кажущуюся “деревянность” и бесчувствие к ударам во время спаррингов. С Джоном была его красотка-китаянка Инь-Инь, а тренер был с другом - чемпионом мира по дзюдо. Так случилось, что в тот вечер они повздорили с молодыми китайцами. Подвыпив, китайцы, как это обычно бывает, осмелели и стали приставать к девушке. Прежде, чем Джон успел пошевелиться, Вуди толкнул в грудь одного обидчика так, что тот перелетел через стол и остановился лишь возле колеса припаркованного рядом автомобиля, а дзюдоист перекинул второго через бедро, прямо за барную стойку, чем быстро протрезвил остальных искателей адреналина. Полиция тогда появилась за минуту. Обидчиками, конечно же, выставили иностранцев, но соцрейтинг сняли с каждого - в том числе с Джона - “за то, что не предотвратил драку” и с Инь-Инь “за то, что оделась слишком вызывающе”. С какой формулировкой сняли баллы с китайцев, Джон не знал, но он точно видел, как полицейский поднес мигающую желтым и зеленым металлическую дубину к клипсе одного из китайцев, после чего дубина замигала красным, символизируя отъем баллов. Хотя баллы можно было списать и автоматически.

На следующий день Джон собрался на работу. Но когда подъехал автобус и он в него поднялся - проем дверей замигал красным. Джон был уверен, что это недоразумение, но вытащив свой телефон, увидел, что экран тоже окрасился красным. На красном фоне белыми буквами крутилась надпись “Внимание! Нарушен периметр! Вернитесь назад”. Эти же слова из динамиков салона повторял женский роботизированный голос. Суровый взгляд водителя развеял последние сомнения - Рупрехт вышел из автобуса под безразличные взгляды пассажиров, проем перестал мигать красным, двери закрылись и автобус уехал. Джон всё еще думал, что это ошибка и дождался следующего автобуса. Ситуация повторилась, только на этот раз одна короткостриженная пассажирка лет сорока встала со своего места и стала кричать на Джона. Он слабо понимал её подвид южного диалекта, но некоторые слова разобрал - она кричала ему, чтоб он не задерживал автобус, потому что у неё и так низкий рейтинг и ей надо на работу.

Когда автобус уехал Джон попытался вызывать онлайн-такси, но обнаружил, что его кошелек электронных юаней почти пуст - он им редко пользовался и потому забыл пополнить. На часах уже было полдевятого и Рупрехт, мысленно выругавшись, не придумал ничего лучше, чем уложить поудобнее телефон в кармане и отправиться трусцой к офису, благо, тренированность позволяла. Единственным минусом такого путешествия был смрад выхлопных газов, от которых едва ли спасала медицинская маска, которую он всегда носил при себе.

Рупрехт поднялся в офис, но проем двери загорелся красным, так как опоздание было более получаса. Пришедшая на помощь худощавая, милая и неуклюжая кадровичка Сяо-Ли через щель стеклянной двери просунула ему временный пропуск и Джону удалось таки попасть в офис, хоть и с желтым светом проема. После написания объяснительной он смог наконец приступить к работе, однако все эти телодвижения заняли столько времени, что до обеда оставалось всего ничего. Во время обеда Сяо-Ли подозвала Джона к экрану своего компьютера, поправила очки, и кивком пригласила почитать его запись. Напротив его имени было несколько строк:

• Драка в баре (минус 15 баллов)
• Повторная попытка сесть на автобус (минус 5 баллов)
• Опоздание на работу более чем на 15 минут (минус 5 баллов)
• Опоздание на работу более чем на полчаса (минус 10 баллов)

И далее показан суммарный рейтинг Джона - 50. Тогда как для нормальной жизни должно быть больше 50, хотя бы 51.

— Если хочешь, попросим для тебя кредит.

— А когда нужно будет его отдать?

— Желательно в течение суток. Чем быстрее, тем лучше.

— Ну ладно, давай, всё равно вариантов особо нет. Запиши меня на что-нибудь пристойное.

— Уборка придомовой территории - подойдет?

— Уж всяко лучше, чем на асфальтоукладчике. Давай - вздохнув, сказал Рупрехт.

— Сяо-Лю нажала на кнопку и его баланс стал снова зеленым.

Конечно, никакой нужды использовать людей в асфальтоукладывании или для уборки придомовой территории не было. Все эти задачи выполняли роботы с минимальным контролем высококвалифицированного персонала. Подобные мероприятия имели целью публично пристыдить провинившегося. В прошлый раз, сидя на допотопном асфальтоукладчике середины XX века Джон так надышался испарений смолы, что потом целую неделю ел лишь острые блюда, чтоб почувствовать вкус еды. Поэтому в этот раз он попросился на старую добрую метлу во дворе, с 5 до 8 утра. Таким образом он бы мог покрыть кредит в 10 баллов и ничего не быть должным. После того случая Джон много думал о том, почему полиция сняла с него баллы, хотя он в драке не участвовал. Ведь на камерах, которыми было нашпиговано чуть ли не каждое заведение в городе, это можно было бы запросто увидеть. Скорее всего, как раз тогда добавили новый алгоритм слежения, который определял физическую близость к зачинщику драки по координатам. И, как знать, может даже его возросший пульс его выдал, как потенциального участника, вот система и отметила его QR-код.

Рейтинг напрямую влиял на цвет QR-кода. А цвет QR-кода структурировал твою жизнь как светофор. Красный цвет означал запрет покидать населенный пункт, в котором проживает человек, желтый - запрет покидать Китай, и лишь зеленый позволял покидать пределы страны. Зелёный QR-код был лишь у некоторых судей, прокуроров, особо отличившихся агентов и нескольких членов партии. Желтый был у чиновников рангом пониже, а также у агентов, полицейских, и у иностранцев. Красный код был у 87% населения Китая. Для граждан, работающих вне своего города цвет QR-кода менялся с учетом рабочего времени и выходных дней по предварительной заявке. Но цвет мог измениться и автоматически - если человек попадал в какую-нибудь историю или не следил за соц рейтингом. У иностранцев были значительные послабления - они имели право подать заявку на зеленый цвет (право покидать страну), но для этого нужно было пройти собеседование, на котором обосновать нужду выезда. Через уровень перепрыгнуть было нельзя. Путь к зеленому лежал строго через желтый, и никак иначе.